Друг детей и физкультурников

То, что Сергей Юрский не мог отказать себе в «удовольствии» исследовать природу зла, использовав для этого фигуру Сталина, по определению актера, «падшего ангела», – закономерно. А в том, что Сталин Юрского получился более чем реалистичным, можно будет убедиться, посмотрев спектакль московского театра «Школа современной пьесы» «Вечерний звон».

О спектакле. Во-первых, он поставлен по драме молдавского классика Иона Друцэ, имеет подзаголовок «Ужин у товарища Сталина». Во-вторых, рассказывает о том, как однажды зимней ночью на правительственную дачу к товарищу Сталину доставили молодую солистку Большого театра. Ничего такого, о чем могли подумать, – по тому самому специализировался товарищ Берия, генсек ограничился моральным воздействием на певицу. В-третьих, пьесу в «Школу современной пьесы» принес сам Юрский, он же ее поставил, до того основательно переработав текст Друцэ. Из актерских подробностей: акцент Юрский ставил себе специально – строил его на соединении сталинского, который слушал по записям на пластинках, и специфически акцентированной речи Иона Друцэ. Из области медицины: диагноз Иосифа Виссарионовича – раздвоение личности, паранойя – трактуется в спектакле Юрского как эпидемия всей территории страны, помнящей Сталина, «которую нужно скорее лечить, а для этого ее нужно констатировать...»

Итак, Сергей Юрский о Сталине и не только…

– Я много читал о Сталине. Мне кажется, что на ХХ съезде, развенчавшем культ его личности, произошла некоторая подтасовка: «Вы думали, он белый? – объявили тогда всем. – Нет, он черный». Это слишком примитивно для рассмотрения судьбы гигантского народа гигантской страны.

Сталин – личность, за которой тянется целый шлейф дел: и великих, и преступно великих, и нежданно великих. У него в руках был рычаг мирового масштаба. Достаточно посмотреть кадры Ялтинской, Тегеранской конференций, увидеть, как ведет себя этот человек, как он смотрится рядом с вершителями судеб западного мира. На такую высоту вообще никто не смог вознестись. Это был человек зловещий, властный, талантливый и, судя по рассказам тех, кто его знал, обаятельный. И бесконечно одинокий. Сверхколлективизм, на который претендуют социалистическая теория и сталинизм, в результате приводит к сверходиночеству.

Мы должны понимать: культ личности – порождение не того, кто становится предметом этого культа. Он может возникнуть только тогда, когда громадное количество людей жаждет этого культа. И мне было интересно изучить потребность страны в предмете для поклонения.

– Я как-то узнал о поразительной теории, смысл которой в том, что отнюдь не труд сделал человека человеком, развил его интеллект, а… людоедство. В XX веке это происходило в случаях большого голода или в диких племенах. В цивилизованных обществах, к которым я отношу и мою страну, людоедства в буквальном виде нет. Но произошло замещение людоедства распространившимся убеждением, что жизнь мне подобного не стоит ничего, ценно лишь мое существование. Чтобы ощутить это, достаточно задуматься, сколько людей в нашей стране уничтожало себе подобных по приказу вождя, сколько охраняло лагеря! Это же людоеды! А сколько сегодня киллеров, сколько людей запросто готовы уничтожить себе подобных! Сублимация людоедства, тотальная варваризация общества – для меня один из чудовищных тупиков, в который попала моя страна.

– В силу возраста мне стало тяжело играть большие роли. Но, уходя от них, потом опять тянешься. Потому что есть привычка сердца, привычка ума, привычка всех органов чувств заниматься этим делом. Отец незадолго до своей смерти мне сказал: «Если все-таки станешь актером, чего я тебе не советую, не делай моей ошибки. Будь актером столько, сколько дышать будешь». Поэтому я до сих пор выхожу на сцену, хотя, увы, с каждым годом круг ролей, которые я мог бы сыграть, все уже и уже… И это естественно – кому интересно подведение итогов, значительно интереснее судьба человека в развитии. А уж женских ролей для такого возраста – вообще единицы.

Я вам расскажу одну смешную историю про Фаину Георгиевну Раневскую. Принес я ей однажды пьесу «Смех лангусты» – о великой актрисе Саре Бернар. И у нас такой диалог получился:

– Что вы мне принесли? Не буду ничего читать, хватит, я уже начиталась!

– Фаина Георгиевна, почитайте, это про Сару Бернар, диалоги актрисы и ее секретаря. Вам даже учить роль не придется – надеваете очки, читаете письма, и все. Но эффект колоссальный. А я сыграю вашего секретаря.

Через несколько дней Раневская звонит мне:

– Вы знаете, неплохая пьеса. Но скажите, пожалуйста, а лангуста – это такой зверек, который ест змей?

– Нет-нет, это мангуста.

– А что же такое лангуста?

– Да я сам толком не знаю, что-то вроде омара…

– Омара?! Какой же может быть у омара смех?! Что за чепуху вы мне принесли?! Это же о Саре Бернар! Я не буду это играть. Я ее видела. Она была ве-ли-ка-я, как я могу сметь ее играть? Вы нахал!

– Фаина Георгиевна, да сколько актрис будут счастливы сыграть Сару Бернар!

– Ну, тогда нахалы взяли верх!!!

Кстати, я тоже чувствую свою ответственность перед репутацией. Я не свободен. Мне нельзя сняться в рекламе, мне нельзя сыграть старого Генри Миллера – талантливого, скабрезного, непристойного... Я дорожу своей несвободой.

– Уехав в Москву, мы с Наташей (Наталья Тенякова – супруга С.Ю., как и Юрский – бывшая актриса питерского БДТ. – Е.Б.) обрели некую автономность – и это спасительно. Потому что раствориться в московской, чуждой нам, актерской школе у нас бы не получилось, она бы нас просто поглотила.

Москва слишком ценит спонтанность, размытость, импрессионизм. Недаром москвичи «акают» – им лень сформировать другой звук, и они все гласные заменяют буквой «а». А питерцы не ленятся. Они не говорят, правда, «ко-ро-ва», но они говорят очень определенно: «ка-ро-ва». А в Москве – почти «ка-ра-ва». Но это внешне. А по сути питерская, товстоноговская школа – это школа более строгой формы, осознания того, что делаешь, большей ответственности. Я, как актер петербургской школы, отвечаю за то, что делаю на сцене. А в Москве актер пребывает в неком мареве: «Я ничего не должен знать; я должен быть свободен, свободен. Так скажу или этак – это не важно, важно, чтобы был посыл. Не пришел посыл, ничего, значит, сейчас придет, подождем…» В Товстоногове, который до сих пор олицетворяет петербургскую театральную школу, мне ближе всего было его уважительное отношение к автору. Если он ломал его по каким-то причинам, то во благо автора, для того, чтобы автор был лучше понят. А не потому, что так хочет режиссер или актер. И это я у него унаследовал. Что важно особенно сегодня, когда в театре стали презирать литературу, презирать слово.

В связи с этим у меня ощущение конца большой эпохи, которую я называю пушкинской. И не без оснований: у Пушкина слово очень важно, сейчас же одна игра со словом, как с трухой… Но сам театр, я уверен, вечен. Людям всегда будет интересно посмотреть на свою жизнь со стороны. Если игру «в жизнь» им не покажет кто-нибудь, они сами выйдут – и будут играть «в жизнь».

Беседовала Елена Боброва

8, 9.06 – МДТ – Театр Европы