"Не хочу знать про человека плохое..."
«Играем… Шиллера!» – вызывающе красивый спектакль литовского режиссера Римаса Туминаса по шиллеровской трагедии «Мария Стюарт», в котором царят две королевы – шотландская Мария (Елена Яковлева) и английская Елизавета (Марина Неелова). И спектакли самой Галины Волчек – «Трудные люди» по пьесе Йосефа Бар-Йосефа (четыре персонажа этого спектакля – четыре вариации на тему «гордого одиночества», и каждый из героев мог бы повторить слова героя Гафта: «Я более одинок, чем я думал»), и наконец, «Пигмалион» по знаменитой пьесе Бернарда Шоу с Еленой Яковлевой в роли цветочницы, превратившейся в леди.
– Галина Борисовна, до прошлогодних гастролей «Современника» вы несколько лет словно избегали Петербурга. Почему?
– У меня очень личное отношение к Питеру – слишком многое в моей жизни связано с этим городом. Однажды, это было в начале 90-х, я приехала в Ленинград зимой, на один из юбилеев Жени Лебедева, и, проезжая по ночному, неосвещенному, безрадостному Невскому, была поражена так, что заплакала от отчаяния – настолько он был тогда уныл и темен. Сейчас город, конечно, далек от идеала, от того, каким в моем представлении должен быть Петербург, но он уже не производит того угнетающего впечатления. И все же мне трудно принять этот город без Козинцева, без Евгения Шварца, без Жени Лебедева. А БДТ без Товстоногова так пуст…
– Галина Борисовна, у вас есть возможность ограничить свою жизнь театром, собственным домом, домами друзей. У вас никогда не возникает ощущения, что мир за окном – чужой вам?
– Я, конечно же, ненавижу ту агрессию, с которой иногда сталкиваюсь на телевизионном экране и выхватываю краем глаза в жизни. Я не удивляюсь, когда вижу проявление жестокости, хамства, быдлости, но я к этому непримирима. И все же будем надеяться на то, что все это – издержка больного времени. И знаете, все равно у меня, слава богу, нет настороженного отношения к людям, нет и снобизма к людям иного социального статуса. Я могу на что-то гневаться, что-то очень сильно ненавидеть, против чего-то сильно восставать, но в основе моих отношений с людьми – прежде всего любовь к ним.
– И не трудно сохранять эту любовь, не поддаться мизантропии?
– Есть банальный постулат – можно сказать: ну, всего полчашки чая. А можно: у меня целых полчашки чая! Мне второе ближе. Я всегда была позитивно настроена к понятию «человек». Знаете, однажды я с Мариной Нееловой и Валей Гафтом – давно, когда мы на лицо еще не были так известны, как сейчас, – так вот, мы побывали в тюрьме. Меня всегда интересовал человек в экстремальной ситуации. В Волгограде появилась возможность попасть в тюрьму в роли стажеров… Там мы познакомились с одним человеком, вором в законе, ему было 35 лет, 20 из которых он сидел. Это была яркая личность – он читал нам свои стихи, очень интересно рассуждал о жизни, о своей судьбе. И когда его наконец увели, мы с Нееловой, две эмоциональные девицы, почти рыдали от сочувствия к нему. А начальник тюрьмы нас остудил: «Ну, вы сразу-то не расслабляйтесь… Назавтра, выйдя отсюда, он ведь может и убить». Так вот, я этого не хочу знать про людей. Я, конечно, это все знаю, но – не хочу знать. И это вовсе не значит, что я живу в розовых очках, нет. Просто я хочу жить с добром…
– И несмотря на это, на дальнейшее существование российского театра смотрите отнюдь не оптимистично…
– Более того, тот театр, на котором была воспитана я и которым занималась всю свою жизнь, – умер. Потребителей искусства больше нет, потенциальных зрителей переориентировали на моду.
– Сейчас немодно быть бедным, но одухотворенным… Прогресс регрессировал в стремление к комфорту. А вам никогда не хотелось жить комфортно?
– Этому не было места внутри меня никогда. Представление о комфорте иногда выглядит очень пошло и безвкусно. Мне кажется, что если 90-м годам суждено войти в большую историю, то они войдут под понятием «попса». Попса давно стала не просто жанром музыки, а чем-то большим – стилем жизни. К сожалению. Обвинять здесь некого, надо просто понимать, что такова реальность. Семьдесят с лишним лет поезд шел в одну сторону, а потом, не притормозив, резко свернул в другую сторону. Невозможно избежать издержек этого резкого изменения…
– Хорошо, Галина Борисовна, но вы же сами приглашаете в свой театр «модных» режиссеров…
– Я приглашаю не «модную», а молодую режиссуру, и исходя совсем из других соображений. Я считаю, что театр, в который не вливаются молодая кровь и идеи молодых, обречен стать музеем. А я свою цель сегодня вижу только в одном: чтобы мой «Современник» остался живым до конца, чтобы нашлись продолжатели и не позволили растащить театр по разным антрепризам. Он может быть живым только в борьбе противоположностей, только в соединении «если бы молодость знала, если бы старость могла». Конфликт между старым и новым поколениями не только в том, что молодые говорят на каком-то своем языке, хотят носить другие костюмы и слушать иную музыку, но – если говорить о театральных поколениях – он заключается в том, что одни не хотят смотреть вперед, а другие – оглянуться назад. А только в сочетании того и другого возможно нормальное движение вперед.
Елена Боброва