Лирический герой Америки

– Насколько сегодня Америка чужда русскому человеку?

– У каждого из нас здесь есть маленькая родина на берегу океана, на дощатой набережной, на Брайтон-Бич, где мы вспоминаем свое детство, свой дощатый пол в Ялте (Чехов), в Одессе (Бабель, Багрицкий, Ильф и Петров), берег Днепра (Булгаков), где гремит поезд (Анна Каренина), под который всегда можно броситься. Здесь все по-настоящему, потому что Брайтон-Бич – это провинция, юг России, это красивый акцент, в котором смешиваются украинский и еврейский говоры, откуда бы он ни был принесен. Здесь можно увидеть, как человек намазывает на толстый кусок булки настоящее коровье масло и прикрывает его жирной колбасой. Здесь можно отстоять очередь в гастрономе.

– Живая очередь – это аттракцион?

– Нет, это живая жизнь. Сейчас ведь в России уже нет гастрономов, а на Брайтон-Бич есть. Есть толстая женщина с лицом, похожим на сдобную булку, с щедро накрашенными до носа губами, с облупившимся маникюром, с шестимесячной завивкой, белой наколкой и несвежим фартуком. И она певуче и звонко кричит: “Маня, не пробивай халву!”

– В Америке можно посмотреть только на русскую провинцию?

– Почему же, здесь есть и Москва, и Петербург. В Филадельфии фешенебельный русский ресторан называется “Столовая”. Здесь подают с плохо прокрученным и с еще хуже сваренным фаршем пельмени, которые напоминают ленинградские.

– Там собираются сливки русского общества?

– Нет, только интеллигенция. Она тоскует, горюет и, например, вспоминает с нежностью газету, которая ее не публиковала. Знаменитый же “Русский Самовар”, основанный в Нью-Йорке Бродским и Барышниковым, чтобы поддержать Романа Каплана, ленинградского филолога и их близкого друга, – абсолютно московское место. Здесь и джаз с диссидентским уклоном, и русские романсы, которые обожали Блок и Есенин. Сам Роман Каплан – человек необычайно артистичный, напоминающий Омара Шарифа в роли английского колониального офицера, блестящий знаток русского мата и русской поэзии (Серебряный век – наизусть, Золотой – выборочно, но глубоко). Всюду работы прославленных художников, скульпторов, посвящения, написанные рукой Рейна, Бродского. Эти реликвии – сполох Петербурга, который протягивает руку от Мандельштама и Бродского всей эмиграции.

– А рука Москвы?

– Да, ресторан московский по жанру и по меню, по достойной аристократической роскоши. Он находится в самом центре Нью-Йорка, артисты Бродвея в пять часов вечера после спектакля идут именно сюда – в самое модное место. Сначала заказывают мороженое, а потом уже “борщч” с пампушками и чесноком. К семи приходят русские люди, друзья Романа, литераторы, художники, артисты.

– Почем борщ?

– Восемь долларов. К нему подают водку, в крошечных графинчиках – смешных для русской души, восьми сортов.

– Устроить поэтический вечер может любой поэт из России?

– Нет, этот поэт должен быть известен Роману Каплану или быть рекомендован человеком, чьим мнением он дорожит. Каждый литератор, кроме того, должен еще выдержать литературный экзамен. Роман в контекст речи вставляет цитаты, их нужно раскавычить, распознать и подхватить.

– Кто был на твоем вечере в “Русском Самоваре?”

– Я была в гостях у Лены и Кати Довлатовых, они представили меня Роману, и вечер получился совершенно спонтанным. Американцы не любят внезапностей. К следующему хеллоуину, например, во время которого я как раз была в Нью-Йорке, начинают готовиться сразу же после завершения предыдущего. Но в моем случае Роман пригласил славистов с выученным русским языком, Лена и Катя разослали пресс-релизы самым мобильным филологам и литераторам. Конечно, просто так никто не приезжает на литературный вечер: об авторе наводят справки в Интернете, все, например, знают и читают “Звезду”, в которой я регулярно публикуюсь, так что ко мне приехали люди, которым это было действительно интересно.

– Вопросы отличаются от тех, что задают в России?

– 12 лет назад, когда я приезжала с лекциями по литературе в Пенсильванский университет, всех волновала политика. Сегодня на литературных вечерах в Америке люди хотят слушать только стихи в авторском исполнении. Всякая попытка перейти на прозу, на мемуары вызывает протест.

– Стихами заслушиваются как музыкой?

– Конечно, ведь не так важно, на каком языке слушать оперу. Да, стихи требуют большего знания звука, слова, буквы, но тем не менее это музыка.

– Но опера более демократична.

– Что ж, таковы условия слушания этой музыки – поэзии. Мои слушатели в большинстве своем не пользуются русским языком, но как детская колыбельная может что-то всколыхнуть, так и стихи способны пробудить какие-то воспоминания о забытой родной культуре. Кстати, я никогда не считала, что стихи должны быть адресованы интеллектуальной аудитории, рафинированной. Напротив. Те, кто пытается разобраться в стихах, осознать их, обычно бывают разочарованы. Мои студенты театральной школы, абсолютно необразованные, которые спрашивают доброжелательно на первом курсе: “А стихи – это когда столбиком, когда куплеты?” – легко выучивали мои стихи наизусть. Я, кстати, не могу – это рваные ритмы, близкие к верлибру. Верлибр с трудом осваивается памятью.

– Почему в России сейчас поэзия менее востребована?

– Возможно, для Америки сегодня более актуальны поиски настоящего, подлинного. И это еще раз убеждает нас, что восприятие стихов не связано с культурой, с усилием ума – только с усилиями души, с упоением, восторгом. Искусство создано для счастья. За ним, очевидно, и приходили мои слушатели. В России сейчас люди более умны и расчетливы.

Марина Скульская