Архипарадоксы

С точки зрения показательности очень интересны случаи соединения современной архитектуры с современным искусством. Являя нам тончайшие оттенки движений нашей Психеи, оно, тем не менее, необъяснимо определяется уже как еще более ненавидящий человека промысел. И в этом контексте исследовательский интерес представляют здания музеев современного искусства, которые сейчас есть почти во всех крупных (и даже не очень) городах мира.

Григорий Каганов, профессор Европейского института в Санкт-Петербурге, ведущий сотрудник Московского НИИ теории архитектуры и градостроительства: «Архитектура имеет ярко выраженную человеческую составляющую, как со знаком плюс, так и со знаком минус. И талант уходит либо на то, чтобы сделать человеку хорошо, либо на то, чтобы сделать плохо. Можно рассмотреть несколько примеров самых радикальных современных сооружений, так как это продиктовано их функциональной принадлежностью, а именно – музеев современного искусства. Вот один из самых знаменитых, построенный в Хельсинки в 1998 году. Kiasma, на мой взгляд, – это страшный объект, несмотря на то что его автор – мастер высочайшего класса. (Проект нью-йоркского архитектора Стивена Холла, в 2001 году названного лучшим американским архитектором за то, что его поэтичные работы сочетают в себе духовность и красоту. Между тем Kiasma одни, в том числе жители Хельсинки, считают самым уродливым зданием их города, другие – самым красивым, перспективным, прогрессивным. – Авт.) Он страшен и снаружи и изнутри, и очень велик в нем градус ненависти к человеку.

Нет, Музей Гуггенхайма в Нью-Йорке на меня так не действует, но при всей гениальности архитектуры у меня есть к нему свои претензии. (Музей Соломона Р. Гуггенхайма современной живописи и скульптуры в Нью-Йорке – чуть ли не самый яркий объект архитектуры XX века, проект знаменитого архитектора Фрэнка Ллойда Райта. Имеет форму перевернутой пирамидальной башни, зрители поднимаются к ее основанию на лифте, затем спускаются по непрерывной внутренней спирали, осматривая экспозиции и на самом пандусе, и в прилегающих залах. Строился с 1943-го по 1959 год, был открыт, когда Гуггенхайма и Райта уже не было в живых. – Авт.)

Из музеев современного искусства у меня вызывает полный восторг только один. Это Музей современного искусства Ханса Холяйна во Франкфурте-на-Майне. (Ханс Холяйн – знаменитый австрийский архитектор, Музей современного искусства во Франкфурте строился с 1982-го по 1991 год, и он восхитителен гармонией и степенью комфортности пребывания в нем. – Авт.) В сущности, это музей посетителя, хотя и экспонаты в нем расположены заботливо, как нигде. Но проведя внутри минут сорок, ты понимаешь, что весь музей предназначен для того, чтобы посетители могли наблюдать друг друга в самых необычных ракурсах. Это симпатично и неожиданно. Музей с лукавым подмигиванием подстраивает внезапные встречи, давая понять, что человек гораздо интереснее актуального искусства. Заметно, что это и есть концепция архитектора.

Против него располагается знаменитый Музей ремесел Ричарда Меера. (Ричард Меер – известнейший архитектор, представляет стиль “классический модернизм”, за 42 года построил 99 объектов, которые определяются краткой формулой абсолютной гармонии “ничего лишнего”. – Авт.) Так называемый “белый стиль”, “белая архитектура”. Здание не говорит тебе прямо: “Пошел вон отсюда!” – но смотрит ледяным взглядом, и ты понимаешь, что лучше не заходить. И такая возможность предоставляется. Вдоль музея идет галерея, которая начинается задолго до него и заканчивается далеко в городе. И если не свернуть направо, то можно среди прекрасных деревьев благополучно пройти мимо царства Снежной королевы, великолепно спроектированного выдающимся архитектором».

Петербург пока не отмечен шедеврами современной архитектуры, но у нас есть свои загадки. Например, архитектура сталинского режима, одного из самых жестоких и бесчеловечных в XX веке, парадоксально признана очень комфортной средой обитания человека.

Григорий Каганов: «Когда возводились сталинские кварталы, ставился акцент на нормальные улицы, площади, дома. Архитекторы тех лет получали образование высшего уровня. Интересно, но эта архитектура до сих пор сепарирует и человеческий материал: в том же Московском районе мамы с колясками по-прежнему “голосуют” за нее ногами. Лично я сам наблюдал, как они – не один раз на дню! – переходят насыщенную транспортом проезжую часть, чтобы гулять не в “брежневских” дворах, похожих больше на пустыри, а в ”сталинских”, с их идеально выверенными пропорциями размеров».

Действительно, жилая блочная застройка 70-х годов почти везде имеет отрицательный знак и выглядит жутко. В Париже, например, высотные неудачи этого периода сносят. В бывшем Восточном Берлине, напротив, обновляют фасады, реконструируют внутренность, превращая так в очень дорогое фешенебельное и невероятно модное жилье. В Петербурге архитектурные памятники этой эпохи, скорее всего, будут снесены, и на их месте возникнет более затейливая архитектура XXI века. Дай Бог, чтобы в ней удалось соединить красоту и эффектность с симпатией к человеку, поскольку подлинно новое строительство (и об этом говорит весь зарубежный опыт) необходимо для любого старого города. И даже несет в себе градообразующую функцию, один из самых прекрасных примеров этого – Музей Гуггенхайма американского архитектора Фрэнка О. Гери в Бильбао.

Григорий Каганов: «Переходная эпоха, как сейчас у нас, обычно не выдвигает крупных фигур. Но хорошие профессионалы есть. И есть прекрасные примеры новых зданий в старом городе, новых безо всякого камуфляжа. Они гордо заявляют, что они новые, и ведут себя как подлинные горожане, которые никогда не хамят. Кстати, многие проекты, в которых прослеживается стремление сохранить так называемый “петербургский стиль”, часто особенно неудачны, так как чем больше стараешься, тем хуже выходит».

Марина Гончарова