Осень патриарха

Случилось. В питерском “Балтдоме” “весь Някрошюс”! В течение двух недель в Петербурге на большой сцене “Балтдома” покажут его шекспировскую трилогию – “Гамлета”, “Макбета”, “Отелло”, дилогию по поэме Донелайтиса “Времена года” – “Радости весны” и “Благо осени” и, наконец, гетевского “Фауста” и “Песнь песней” по Ветхому Завету.

Также в дни фестиваля будут показаны видеозаписи ранних работ Някрошюса – “Квадрат”, “Пиросмани, Пиросмани”, “Иванов”, “Три сестры”, “Маленькие трагедии”, “Нос”.

Эймунтас Някрошюс в театральном мире почти канонизированный миф. И уж точно КЛАССИК. Когда его спросили, как он ощущает себя в этом статусе, литовский режиссер емко и мрачно “пропечатал”: “Как будто меня уже нет в живых”. А между тем ему исполнится только 55 лет.

Да, он классик, один из тех, кто определяет лицо современного европейского театра. Но, что главное, говорить о нем невозможно обыденным слогом. Невольно впадаешь в какую-то патетику.

Итак, повторяюсь – Някрошюс в театральном мире почти канонизированный миф. Очень давно. Кажется, что он патриарх, Моисей, который водит свою театральную паству вот уже несколько десятилетий. Куда он ее ведет? Вряд ли в случае с Някрошюсом стоит говорить в категориях географических. Только во временных. “Из” “в” – не его формула. Другое дело – “от” и “до”. Он почти физически ощущает – и передает это на сцене – кратковременность человеческой жизни на земле. Он говорит: “Ощущение кратковременности приходит с возрастом, в тридцать шесть, сорок лет. Так страшно, когда это осознаешь. Кажется, уже чего-то удалось достичь и можешь спокойно умереть. Но когда видишь, сколько людей радуются, и все кончается одним росчерком – ничего не остается... Было бы хорошо, если бы для каждого мерцала эта лампочка кратковременности, но она есть не у многих. Поэтому возникает надутость, жажда власти, люди начинают чувствовать себя хозяевами положения... Это смешно. Все люди и животные на земле прозревают, но только один раз, и когда это случается, уже бывает поздно...”

Чтоб “было не поздно”, он сочиняет свои спектакли, “замешанные” на первостихиях. В его постановках наравне с актерами действуют лед и огонь, вода и камень. Мир в его спектаклях антропоморфный. В нем важно все – дерево, песок, глина. И поэтому Бог в “Фаусте” не небожитель, а пахарь, крутящий свой жернов.

Иначе и быть не могло. Някрошюс вырос в деревне, сам пас скот; родиной же считает маленький литовский городок Шилува, где, по преданию, показалась Дева Мария.

Някрошюс предпочитает молчать. Он не любит и, наверное, не умеет общаться с прессой. Он не обволакивает словами. У него собственный язык, рождаемый им в темноте. Именно ночью, дома, у себя в комнате, в темноте он почти на ощупь приближается к спектаклям. А потом он этим языком излагает разные литературные тексты – Чехова, Шекспира, Гете, Ветхого Завета. И сценические тексты получаются разные. Но различие их – как у икон одного мастера. Этим, своим, уникальным языком Някрошюс из спектакля в спектакль говорит о людях, об их отношениях с Богом, о смысле сущего, о проблемах мироздания.

Елена Боброва