Роман Виктюк. Человек-птица
О знаменитых виктюковских пиджаках ходят легенды.
Что такое “Виктюк 1989 года”? Это пиджак в крупную клетку, черная рубашка и кипенно-белоснежный шелковый шейный платок. Другой – черный, кожаный, болгарский, такие носила в 70-е невыездная столичная интеллигенция. Наброшенный небрежно на спинку стула в театральном директорском кабинете, он был хорошей приметой – значит, Виктюк где-то рядом…
Нынче его пиджаки – от Версаче, Армани, Труссарди – своей красотой, яркостью охраняют Виктюка от зла мира. Он в этом уверен. Но Виктюк еще и провокатор: “Эти изысканные костюмы от Армани или Версаче обладают неким вызовом и настолько раздражают армады моих недоброжелателей, что от неожиданности они о тебе даже забывают напрочь. И даже более того – в них самих зреет желание приобрести то же самое”. А одежда от гениального Ямамото порой пугает самого Виктюка. “Какую-то одежку Ямамото, которую я у него приобрел, даже не решаюсь надеть, – признается Виктюк, – ибо это что-то настолько авангардистское, что, думаю, часть бы восхитилась ею, другая – осудила. То есть мое «я» может исчезнуть в Ямамото, раствориться в восхищении или в ненависти”.
Виктюк – человек мира. Он обожает шансон и шейные платки – привет Франции. Его всегда ждут на тель-авивской Кикар ха-медине – площади, в роскошных магазинах которой можно найти чашку кофе за 5 долларов и платье за 5 тысяч. И все же одеваться Виктюк предпочитает в Италии: “Когда я ставлю в Риме или Неаполе, прихожу на все главные показы. И когда меня приглашают на оптовые склады, то я там могу выбрать то, что мне нравится. А однажды на грандиозном показе мод я увидел пиджак Джанфранко Ферре – и от восторга потерял дар речи. Но узнав, что стоит он не меньше $ 4000, понял, что это счастье не для меня. Но мысль о пиджаке меня не покидала. И однажды в Америке я попадаю в магазин, где выставлены модели Ферре. Вижу, что этот пиджак стоит уже $ 5000. Зачем-то примеряю, хотя понятно: купить не смогу. Но, видимо, где-то наверху душа моя уже с этим пиджаком воссоединилась. Я снова в Нью-Йорке, в магазине, где продают вещи из бутиков, но уже с очень большой уценкой. И там! «Мой» пиджак от Ферре. Мне уже было не до цены, я понял: или сейчас, или никогда! Я направляюсь к пиджаку, а в голове свербит: если кто-то меня опередит, убью, заразу! Хватаю, прижимаю к сердцу – «мой!». В таких случаях я всегда повторяю: «Неужели это тельце не заслужило вот эту вещь?»”
Вообще, Италия и Виктюк – взаимодополняющие величины. Режиссер уверяет, что его предки по маминой линии были выходцами из Италии: “Поэтому Рим – единственный город в мире, по которому я могу ходить и днем и ночью, не спрашивая на каждом шагу дороги, и приходить в нужное место. Это единственный город, где я не боюсь быть один и быть в толпе. Даже мое имя – Роман – связано с названием этого великого города. Экстрасенсы убеждают, что в прошлой жизни я был полководцем в Италии”. И тут все встает на места, все кусочки большого, яркого пазла-брэнда “Роман Виктюк”. Он – человек Ренессанса, когда “тело + дух = красота”.
Это все Виктюк – это он первый привнес в наш театр гламур. В легендарных “Служанках” он нашел магическую формулу идеального спектакля о любви – ничего не играть, а лишь демонстрировать публике феерическую красоту.
Он собирался ставить “Саломею” с самим Джанни Версаче (кто из “наших” может похвастаться подарком от Версаче? Виктюк – может, у него есть перстень великого кутюрье с головой горгоны Медузы, символом победы над фатальным злом). Сотрудничает с Лагерфельдом, “меховой” синьорой Фенди... Для юбилейного спектакля Виктюка обладатель звания “Модельер года” от Парижского синдиката высокой моды Алик Зингер сочинил костюмы невероятной красоты. На мужские костюмы пошел габардин от Армани, на женские – флорентийская тафта и кружево ручной работы…
Виктюк тогда же, в конце 80-х, вывел вторую формулу: “Костюм должен продолжать тело актера, стать его второй кожей”. И наоборот.
Виктюк почти вещает: “Мы все от рождения до смерти сидим в лагере, где правит самый жестокий надзиратель – время. Оно неумолимо нас уродует, уничтожает, принижает. Сговориться с ним нельзя – время в диалог не вступает. Но театр может позволить себе уйти от времени к вечности. У греков не бывало уродливых артистов – только такие, которые оставались в памяти зрителя навсегда. А Грета Гарбо? Когда она, как и Дитрих, увидела, что время начинает ее одолевать, она ушла. Чтобы навсегда остаться победительницей. В раю не могут ходить уроды. Уродка не может бороться с вечностью, она – деформация вечности. Я это ненавижу, хотя сам когда-то этим увлекался. Советская власть не позволяла людям перерасти свое уродство, потому что на Мавзолее стояли точно такие же уродцы. У меня играли профессора, доктора наук, цвет университетского интеллекта; они были потрясающе, обезоруживающе уродливы. Сегодня это невозможно. Артист должен быть избранным – телом, душой и духом. Граница нашей души – кожа. Тело может передать то, что не передается текстом”.
Виктюк – рыцарь. Он борется со Временем, эстетизируя действительность. Поэтому в день 70-летия он выходит на поклоны в драных джинсах от Дольче и Габбаны, в туфлях от Миу-Миу. Поэтому он поддерживает соломенный – солнечный! – цвет волос. И закрывает – даже осенью – глаза темными очками в пол-лица: “А это для того, чтобы не видеть мир. Вот не вижу я никого – и мне так хорошо!”
Елена Боброва