Ветерок для Ширвиндта
Согласно театральному преданию, на пьесу Жана Ануя “Орнифль, или Сквозной ветерок” Ширвиндта “навел” Эльдар Рязанов, который однажды позвонил Александру Анатольевичу и сказал: «Если ты еще хочешь поработать артистом, вот тебе “лебединая песня”». Ширвиндт намек Рязанова отыграл сполна, понимая, что публика будет сравнивать его героя Орнифля – стареющего автора куплетов, некогда считавшегося талантливым поэтом, – с ним самим, привычным участником всевозможных капустников. Играя Орнифля, Ширвиндт доказал, что настоящий артист под грудой капустнических реприз “на двоих” в нем не умер…
Накануне гастролей беседа “о том, о сем” с Александром Ширвиндтом.
– Ну что, о чем будем трепаться?
– О чем? Да хоть о Новом годе. Готовы, Александр Анатольевич?
– А не рановато?
– Так ведь декабрь на носу, какой самый классический вопрос журналиста накануне всех рождеств и Нового года? “Расскажите о самой прикольной встрече Нового года”. С вами же все время что-нибудь происходит.
– Да ничего подобного… Я не кокетничаю – со мной действительно ничего не происходит. Раньше – да, было дело по молодости лет. Было больше необходимости этого адреналина и меньше возможностей. А сейчас меньше других возможностей – тогда финансовых, а теперь, как ты понимаешь, физических. Вот как раньше? Сидим с другом. “Слушай, давай рванем в Адлер?” Садимся вдвоем в двенадцать ночи в автомобиль “Победа”. И допиливаем до Адлера. Купаемся и отчаливаем обратно.
– Ну а Новый год-то?
– Да не помню я…
– Быть такого не может – чтобы Ширвиндт не мог рассказать байку…
– Не мучай меня. У меня действительно не было необычных встреч Новых годов… И потом, все эти придумки, что сегодня год Обезьяны, завтра – Петуха… И надо одеваться в голубое, или в перламутровое, или в красное. И эти статуэтки – то Козла, то жабы, – которые люди как оглашенные покупают в надежде на исполнение надежд. И ничего никогда не сбывается…
– Фу, Александр Анатольевич, какой вы. Неужели все так надоело?
– Знаешь, я-то раньше думал, что все эти разговоры про пенсионный возраст – ерунда, трепотня. А когда сам допер, понял, что так оно все и есть. Кто-то наверху рассчитал сроки калькулятором. И действительно с шестидесяти, ну может быть, чуть позже, начинается – ничего не хочется, хочется только полежать, коленки не ходят… Ужас. Теперь у меня только и бывают наплывы такого псевдооптимизма. Причем не от того, что решил: сегодня буду оптимистом! А поднялся утром, солнышко, давление более или менее нормальное... И слава Богу.
– Вы, кстати, по-прежнему жаворонок, встаете по утрам рано-рано?
– Ну конечно! Что ж, меняться на старости лет? Так что просыпаюсь часов в пять – шесть утра…
– Как же артист может быть жаворонком?
– Ну вот так… А потом, когда уже 11 часов и надо что-то делать, вот тут начинается ужас. Отрубаюсь – у меня для этой цели в кабинете в театре диванчик есть…
– А семья? “Жаворонкообразная”?
– Совсем наоборот. Я один такой придурок. Да еще собака…
– Мы говорили насчет “псевдооптимизма”.
– Я понял одно: кто бы ты ни был в молодости – оптимист или пессимист, радужный или сумрачный, – с возрастом становишься брюзгой. И главное, сам это чувствуешь, но ничего не можешь поделать. Раньше мы с Державиным срывались и летели на рыбалку куда-нибудь в Астрахань. А сейчас рыбалка – это солидный выезд. Термос, трубка, ребята сопливые червей подносят, ты с ними расплачиваешься, сидя на мягком стульчике. И – глубокий сон.
– А не пытались по миру покататься?
– Что, как эти старухи ползать по храмам? Нет, меня уже давно ничто такое не цепляет… Байку – расскажу, так и быть. Дело было в Австралии. Пилить туда – черт знает сколько времени. Наконец, допилили мы с нашим театром. Скучно ужасно – ну видели какого-то несчастного кенгуренка, ну Сидней со своим театром. И все. А вот настоящее потрясение я испытал однажды, когда наутро после банкета дополз до рукомойника, опустил туда голову, пустил холодную струю и затих. Лежу я, лежу и вдруг начинаю понимать, что схожу с ума – не так сливается вода! У нас вода сливается вот так – иди посмотри, – а у них наоборот, обратным винтом… Сначала я подумал, что конец, белая горячка. Потом немножко отошел, походил, подумал.
– Вот что значит плохо учиться в школе…
– Ну знаешь ли… Одно дело физика, а другое дело, когда стоишь пьяный в раковину мордой вниз и она не туда крутится. Вот, представь себе, это и было единственное мое потрясение в Австралии… Вот скажи, ради этого стоило лететь?
– А почему бы и нет…
– Так что у меня теперь из всех радостей только и остались, что отмена спектакля или съемки. Тем более, что сейчас в театр такое приносят... Способные люди, типа Вити Шендеровича, офонарели с этой политикой. Витя писатель-то хороший был.
– А вы аполитичны?
– Я не аполитичен. Я – мудр.
– Все, что должно быть, то и должно быть?
– Угу… Ничего революционного во мне нет. А какая нынче режиссура? Я обалдеваю! Я видел два спектакля всего из этой волны так называемой “новой драмы”. Всего два, и мне этого хватило. Помню, когда в Новосибирске смотрел один спектакль модной Чусовой, по Хармсу, я думал, что схожу с ума. Испугался – может, это я один такой. Но посмотрел вокруг – нет, все немножко поехали… В общем, к старости окончательно понимаешь, что смысл нашего существования только в детях, внуках. И надо успевать что-то хорошее им делать при жизни.
– Признавайтесь, не жалеете, что внуки не по актерской стезе пошли?
– Да это счастье, что обошлось. Это же вечная Голгофа.
Eлена Боброва