Кровь и интрига – для галерки, любовь и психология - для джентельменов

– Я слышал, что на съемочной площадке «Вепря» был снят «фильм о фильме»...

– Вы знаете, я настолько занят самим фильмом, что на все, что происходит вокруг, внимания не обращаю. Если это и так, я к этому отношения не имею...

– Какова структура сериала? Это отдельные истории или единый сюжет, объединяющий восемь серий?

– Я, за исключением «Улиц разбитых фонарей» и «Агента национальной безопасности», уже давно не снимаю телесериалы. Я снимал то, что называю «телероман». То есть законченные истории со сквозным сюжетом, с большим количеством действующих лиц. Как правило, со сложной хронологией. В данном случае действие развивается в двух временных пластах. Оба пласта – «ретро». Основное действие происходит в 1974 году, а в воспоминаниях возникают эпизоды гражданской войны, Россия 1921 – 1923 годов.

– Про что фильм?

– Сюжет достаточно сложный. Попытаюсь поведать его в двух словах, с упрощениями и спрямлениями. На территорию «Пустырей» – это название закрытого охотничьего заказника, где охотятся члены Политбюро и прочая элита советской номенклатуры, – попадает аспирант Московского историко-архивного института. Попадает, с тем чтобы выпытать у старого егеря, работающего в заказнике, обстоятельства его молодости. Как известно герою, егерь участвовал в поимке и аресте генерала Унгерна. В заказнике наш аспирант становится свидетелем загадочных и страшных происшествий и начинает обнаруживать их странную, мистическую, а впоследствии и конкретную связь с событиями гражданской войны. В лесах, окружающих заказник, свирепствует вепрь-людоед, нападающий на маленьких детей и убивающий их, – такова легенда. На самом деле эти события напрямую связаны с деятельностью подпольной лаборатории КГБ, которая с начала 20-х годов расположена в этом месте. Там проводятся опыты по продлению человеческой жизни... Каким образом все это связано, надеюсь, вы увидите в сериале.

– Когда ждать фильм?

– Вопрос сложный. Он будет готов к началу октября. Но дело в том, что «Вепрь» – это второй проект нашей продюсерской фирмы АСДС, который мы снимаем на собственные деньги, на свой страх и риск, предлагая телевизионным каналам уже готовый продукт. Поэтому мне сейчас трудно сказать, на каком канале и когда появится фильм.

– При слове «мистика» все представляют себе что-то свое. Кто-то думает о Каббале, кто-то вспоминает Гоголя, кто-то – Стивена Кинга. Каково ваше представление о мистическом?

– Я не устаю цитировать Даниила Хармса, который однажды, по другому поводу, сказал: «Некоторое равновесие с небольшой погрешностью». Что я понимаю под этой цитатой? Мистика, на мой взгляд, – это не уход в параллельные миры, это наша реальность, абсолютно узнаваемая во всех своих подробностях и деталях, но увиденная с небольшим оптическим сдвигом. Этот сдвиг и дает ощущение странности и мистичности мира. Вообще, этот взгляд мне очень свойственен. Я никогда не снимаю чистый жанр: чистую мелодраму или гангстерский фильм... Я стараюсь замешивать жанры, добиваясь непривычного, странного, интригующего сдвига реальности. В случае с «Вепрем» будет не нарочитая мистика с пришельцами и прочей чепухой, а суровая реальность недавнего прошлого нашей страны, увиденная сквозь призму моего понимания того, что происходило.

– То есть мистика – не самоцель, а прием, который поможет донести некий серьезный посыл? Или же фильм будет в большей степени развлекательный?..

– Я могу раскрыть небольшой личный секрет: я уже давно хотел порвать с телевизионным производством. Дело в том, что конъюнктура телевизионного рынка изменилась. Я принял волевое решение с этим порвать и вернуться в так называемое «большое кино», хотя, говоря откровенно, между тем, что я делал на телевидении, и «большим кино» нет существенной разницы. Может быть, она заключается только в том, что телепроекты видят миллионы зрителей, а то, что делаешь для кино, – в лучшем случае тысячи. Сценарий «Вепря» – причина, по которой я отсрочил свой уход с телевидения. Я понял, что если не поставлю эту вещь, то что-то важное в моей творческой биографии уйдет, какой-то важной клеточки в этом довольно пестром полотне будет недоставать. Есть выражение Карла Маркса: «Человечество расстается с прошлым с улыбкой». Для меня «Вепрь» – способ расстаться со своим прошлым без улыбки. Это прошлое по непонятной ныне возникшей моде у многих вызывает ностальгию. Для меня это эпоха лжи, двуличия, страха и прочих мерзостей. Поэтому съемки «Вепря» – личный поступок. Но я всегда думал о зрителе, и поэтому в «Вепре» я исповедую все тот же «метод слоеного пирога». То есть несколько слоев смысла и несколько «видов интересов» для зрительской аудитории. Кого-то здесь приманит интрига, кого-то – оттенок фильма ужасов, может, кто-то вспомнит свою юность, то, что было на этой земле каких-то 30 – 40 лет тому назад. Как было сказано про театр Елизаветинской Англии: «Кровь и интрига – для галерки, любовь и психология – для джентльменов».

– В России нет традиции фильмов ужасов...

– Я с вами согласен. Большая часть зрительской аудитории выросла в эпоху, когда были другие каноны, другие требования к киноискусству, тогда фильм ужасов был невозможен.

– Это помогало в работе: когда не на что опереться и все надо изобретать самому?..

– Отвечу уклончиво. Часто спрашивают, смотрю ли я чужое кино. Так вот, я его категорически не смотрю. Но это не от фанаберии и не от самовлюбленности. Все зависит от внутренних законов творческой кухни. Есть люди, которые подпитываются киновпечатлениями, для которых знание того, что происходит в мировом кинематографе, необходимо для собственного творчества. Мне же это мешает. Начинаешь оглядываться, задумываться: а было ли это, а не похоже ли это на то... Я черпаю впечатления, необходимые для генерирования идей и собственного стиля, не в кино, а в жизни, музыке и литературе.

– Приходилось ли вам поднимать какой-то исторический пласт, консультироваться?

– Пришлось воспользоваться архивами и материалами Интернета, для того чтобы больше узнать не об эпохе (о которой я довольно много знаю), а о конкретном историческом персонаже: бароне Унгерне. Я думаю, он во многом стал предтечей русского фашизма. С другой стороны, он был человек редкого личного мужества, глубокой и парадоксальной эрудиции, владевший санскритом и знавший досконально всю буддийскую мистическую литературу. Барон Врангель считал, что это человек, вышедший из эпохи конкистадоров. Унгерн прожил короткую, бурную и буйную жизнь. Передо мной встала проблема: в какой степени актер должен соответствовать этому персонажу внутренне, а в какой – внешне. Понятно, что фамилия, а уж тем более фотографии Унгерна известны немногим. Тем не менее, мне удалось найти в Петербурге артиста – это актер театра «Балтийский дом» Ромуальд Макаренко, который удивительным образом (правда, не без участия наших замечательных гримеров) был превращен в барона Унгерна и напоминает его, мне кажется, внешне и внутренне.

– Вы говорили про уход с телевидения в кино. Наверняка уже есть какие-то планы?

– Есть проект, которому скоро исполнится 12 лет, – именно столько меня мучит эта идея. Это фильм о судьбе великой русской поэтессы Марины Цветаевой и ее мужа Сергея Эфрона. И вот, наконец, написан сценарий. Я и мой партнер по продюсерскому бизнесу Андрей Сигле (он же, кстати, композитор всех моих работ, начиная с середины 90-х) собираемся рискнуть и снять картину о последнем дне этой супружеской пары. Картина будет страшная, драматичная. Она заранее обречена на коммерческий неуспех в России. Но, быть может, участие французской стороны и, возможно, французской звезды в роли Цветаевой даст нам шансы на Западе. Но это только надежды.

Константин Федоров