Модный сюжет

– Как развиваются ваши отношения с театром сегодня?

– В данный момент хотелось бы больше работать в театре, есть возможности, есть предложения, но все-таки театр – это хобби, и его нельзя путать с основной работой. Сейчас, конечно, все меньше и меньше, честно говоря, театральных проектов. Из последнего – мы сделали в “Сатире” Homo erectus, спектакль по пьесе Полякова, написанной лет пятнадцать назад. Это социальная, то есть немного не моя история, но поскольку Андрей Житинкин попросил меня туда войти – я с удовольствием вошел.

– Создавать костюмы к спектаклю – это то же, что и создавать сезонную коллекцию?

– Нет, конечно, это абсолютно разные вещи. И абсолютно разные процессы. Совершенно несовместимые. Работа с театром интересна тем, что какие-то идеи переносятся на подиум, и наоборот – мода способна серьезно обогатить театр. Есть, например, один безумно интересный проект, который, правда, пока откладывается, – спектакль в формате реалити-шоу. Ни много ни мало – “Пигмалион”. Есть даже продюсер, готовый им заниматься, напичкать аппаратурой, камерами, ведь реалити-шоу – вещь страшно завлекательная для драматического театра.

– То есть спектакль будет идти в прямом эфире и его частью станет происходящее за кулисами, на репетиции?

– Если я что-то начну рассказывать, идея перестанет быть интригующей, так что пока оставим ее. Мы работаем над этим проектом, но осуществится ли он – трудно сказать, слишком много сложностей не технического порядка. Пока возникла некая пауза, но надеюсь, что проект заиграет.

– Действие спектаклей, в которых вы принимали живое художественное участие, как правило, происходит в далеком прошлом. Вы знаток истории и исторического костюма?

– Я многое помню еще со времен моего ученичества, но все равно обкладываюсь книгами, изучаю эпоху, рассматриваю.

– Ваши коллекции Sharov и Bureau 365 также могут быть интересны историку костюма.

– Нельзя сказать, что, когда я работаю над коллекцией, на меня нисходит вдохновение родом из определенной исторической эпохи. Какие-то вещи просто находятся на подсознательном уровне. Я люблю книги по истории моды, привез их в свое время огромное количество из Парижа и никогда не жалел о потраченных деньгах. Это уникальные издания и уникальный багаж.

– Вы вникаете в авторские ремарки или считаете, что это исключительно дело режиссера?

– Нет, создание костюмов – это наше общее дело. Конечно, когда режиссер приглашает художника в свой проект, у него уже есть некое видение спектакля, поскольку ведь он родоначальник этого проекта. Не припомню, чтобы художник был вдохновителем театрального процесса, подбирал бы режиссеров, актеров. Хотя, возможно, и до этого дойдет, у меня иногда такие фантазии возникают. Но когда режиссер садится работать с художником, последнему остается либо принять, либо не принять уже существующую концепцию главного действующего лица. Бывает, что художник и режиссер не могут понять друг друга и расстаются.

– У вас случались такие расхождения?

– За долгую практику был случай, и не один, когда мы с режиссером расходились. По-хорошему. Я не люблю уходить конфликтно.

– В вопросах театральной эстетики вы так же принципиальны, как и в вопросах стиля собственных коллекций?

– Ну, мы все вынуждены идти на какие-то компромиссы. Иначе никак нельзя. Но если два человека не сходятся кардинальным образом, если надо двигаться, но двигаться некуда, тогда нужно разойтись, так будет лучше для всех.

– Ваши первые коллекции были настолько необычны, что могли показаться странными даже театральным деятелям.

– Да, меня раньше страшно клеймили, и я, кстати, критику воспринимал адекватно, потому что действительно было некоторое увлечение чрезмерностью. Но процесс кристаллизации идет постепенно. В то время я просто не чувствовал еще разницы между подиумом и театральной сценой. Я учился на модельера, потом долго им не был, занимался живописью, потом ушел в театр, а из театра уже вернулся к одежде. Во второй раз.

– То, что вы делаете в изобразительном искусстве, находит отражение в моделях, может быть, в рисунке тканей, принтах?

– Такое случается, но крайне редко, потому что для меня это совсем другая история.

– Живопись вы считаете своим хобби?

– Да, несомненно. Я уже окончательно определился: мода – это моя судьба и моя жизнь, все остальное – попутный ветер.

– Вы собираетесь писать мемуары?

– Еще как собираюсь! Правда, на это нет ни времени, ни сил.

– Но, думаю, вам есть что рассказать.

– Конечно, столько встреч было с актерами, режиссерами, дизайнерами, просто с интересными людьми.

– Вы смогли бы оставить правдивые воспоминания?

– Не знаю, насколько хорошо бы я справился, но, думаю, справился бы. За излишнюю прямоту меня часто ругают.

– Во времена Шекспира актер должен был заплатить большой штраф за появление в обществе в театральном платье. Сегодня границы различных сфер жизни становятся все более размытыми.

– Мне это нравится. В “Венецианском купце”, например, мы наворотили такого… В костюме одного актера мог быть пиджак с кирасой, панталоны и кроссовки. И все это прекрасно уживалось друг с другом. Хотя актеры поначалу были в шоке. Житинкин меня спрашивает: “Все в кроссовках?” Я говорю: да, все в кроссовках, это принципиально. Первоначально Андрей хотел сделать спектакль о двух мафиозных кланах Versace – черные очки, мобильные телефоны, серьезно. Ну, тогда и работать нужно с Versace, зачем приглашать художника? После долгих переживаний – его переживаний, потому что для меня все было ясно и определенно с самого начала работы, – была принята совершенно другая идея. Я задал себе вопрос: что для меня Италия? И понял, что это футбол. Мы использовали в костюмах красивые, похожие на средневековые, гербы футбольных команд. Но тут всегда идешь по лезвию бритвы. Безвкусица, она всегда на расстоянии одного лишь шага. И надо удержаться на грани собственного понимания того, что является вкусным. Пока мне это удается. Единственным, кто выпал из нашей концепции, был Михаил Козаков. Он легко и просто убедил меня, что Шейлок не может быть таким, как все. Он против всех. Я сразу лег на лопатки и не жалею об этом. В результате Шейлок получился очень жестким: камуфляж израильской армии, берет, ботинки, все по уставу. Когда человек приходит ко мне со своей идеей, выстраданной, я обязательно ее принимаю.

– С актерами работать интереснее, чем с клиентами?

– Да, тут ты можешь себя проявить как психолог, психотерапевт. С клиентами все по-другому. Актеры – это клиенты в квадрате или даже в кубе, потому что они капризны, эмоциональны, себялюбивы, особенно женщины. Единицы соглашаются быть на сцене смешными, для меня это признак большого величия.

– А ваши клиенты не боятся быть смешными?

– Другие у нас не задерживаются.

– Сейчас модно писать о стиле китч. Значит ли это, что понятие безвкусицы уже не существует?

– Разумеется, безвкусица есть, она жива и ее много. Другое дело, что каждый определяет ее для себя сам. Но если безвкусицу довести до абсурда, она может стать стильной. Это загадка. Многие на этом сейчас играют. Если это серьезно – это стиль, если не убедительно – это ужасно.

– Что для вас в этой связи абсолютно невыносимо?

– Трудно сказать. Каждый случай уникален.

– Судя по вашим коллекциям, женщинам позволено практически все, а мужчинам?

– Ну, в природе, как известно, все наоборот. Но я могу взять на себя ответственность только за моего клиента. Он пришел ко мне. Он мне доверяет, я с ним работаю. Это совсем другие отношения. А так с какой стати я буду учить людей жить?

– Вы носите свою одежду?

– Вот на мне моя рубашка, моя куртка, джинсы – это Levi‘s. Но, если честно, я сапожник без сапог, потому что все для клиента, все. Перед показом я часто оказываюсь перед проблемой – в чем выходить на поклон.

Марина Скульская